chukotskiarchiv (chukotskiarchiv) wrote,
chukotskiarchiv
chukotskiarchiv

Categories:

Леонид Волков-Ланнит. Копальхен

Леонид Филиппович Волков-Ланнит (1903-1985) - журналист, художник, историк фотоискусства. Печатался в журнале "Новый ЛЕФ", подготовил под руководством А.В. Луначарского сборник "Семилетка". В годы войны - сотрудник Всесоюзного радиокомитета. Впоследствии сосредоточился на искусствоведческой работе. Судя по извлеченному отрывку, в 1929 г. бывал на Чукотке и совершил в вместе с "с секретарем чукотского райревкома тов. Кор, знающим чукотский язык" путешествие от Уэлена до Нунямо. Путевые заметки и впечатления вошли в произведение под названием "Копальхен" (кто не знает что это такое - узнает из текста:-)


Нашелся только такой Л.Ф. Волков-Ланнит. Зато молодой - в те годы, когда бывал на Чукотке


Л. Волков-Ланнит

«КОПАЛЬХЕН»

(Выписки из дневника)

1. Семь диоптрий

Красный, синий, зеленый, фиолетовый снег.
«Неужели оттого, что я не дальтоник, а как у всех, мое зрение трихроматично». Впереди такой снег - позади такой снег. Впереди на тысячу километров, позади на полторы тысячи. Мои роговые очки валяются в снегу. Даже закрытые глаза слезятся от яркого света. Я не могу найти очки. Я не могу идти с закрытыми глазами.
Очищая от снега уши и ноздри:
... А может, Кор не заметил как я упал? Может, он не возвратится за мной?
... Собак нельзя останавливать - они разогнались. Нарты нельзя поворачивать – это дурной признак... Я заплутаюсь в тундре. Волк охотно даст интервью... Мне кажется – уже кто-то деликатно щелкает зубами... Нет, меня просто занесет снегом. Но Кор говорил, что завтра будет мороз. Тогда я, вероятно, обращусь в ледяной столб. Через год проезжие собачки остановятся, чтобы поднять на меня задние лапы. Чукчи посыпят щепотку табаку. Или найдут очки, обломают оправу и воткнут в меня. А стекла отвезут детям. Они поднесут стекла к глазам и напугаются:
«Какой олень стал маленький, какая яранга стала маленькая, каким маленьким стал весь Чукотско-анадырский край!» У меня сильная близорукость – 7 диоптрий.
– Как вы себя чувствуете, отважный путешественник?
– Потерял очки.
– Во-первых, вот они торчат, возьмите. Во-вторых, я говорил, привяжитесь к нарте. А в-третьих, покрепче держите остол (окованная палка для торможения). Это вам не самопишущая ручка.


На охоту. Фотография А.С. Форштейна. 1929 г. Здесь и далее - собрание Кунсткамеры

2. Чукотский ветер

Вышла четырехугольная луна (прищемило тучами). В этот час в Москве выходит «Вечерняя Москва». Лунное освещение весьма кстати для 9 часов езды до следующей остановки.
Тундровая тишина. Как на концерте в будущей чукотской консерватории (если она – упаси Госплан – когда-нибудь будет построена). Морозный гуммиарабик склеивает веки. 30° по Реомюру.
Собачьи поезда в гору не возят. На «Оленную гору» пешком – три часа. На середине подъема внезапно налетел ветер с запрещением двигаться вперед. Неприятное состояние: ноги и лапы не выбрасываются. Знакомо по сну: за тобою гонятся, а ты не в силах сдвинуться, – подбегают и расстреливают.
Собаки завыли единодушно. Ветер заметал следы аккуратнее, чем лиса. Он отрывал старые снежные корки и носил их, как листья. Ветер – в зубы, в ноздри, в каждую обнаруженную щелку. Жжется и лезет за двойную кухлянку. Минуты, когда не знаешь – огонь или стужа? Замерзать мы начнем, кажется, через полчаса, но в литературу не попадем. Сколько замерзающих путников было до меня в отечественной литературе?
Кор стрелял в воздух, сигнализуя. Даже собаки не обратили внимания на этот пороховой щелчок. Они сбились в клубок, запутавшись в постромках. «Замерзать приятно. Особенно вместе»...
Кто-то надавил мне на спину.
Это ветер. Он обошел с противоположной стороны. Заломил собачьи хвосты. Поднял шерсть. Из-под лап вылизал снег. Повел нас. Мы тронулись, доверившись собакам.

3. «Не надо пачкать»

Яранга (юрта) по форме сахарная голова. Кор перед входом предупреждает.
– Ни слова по-русски! Ни признака удивления! Никаких записей! Чукчи подозрительный народ. Делайте все то, что буду делать я.
Удушающая вонь вокзального клозета. Котельная жара. Мужчины голые. Женщины в одних маках (меховых трусиках). Они бросились помогать нам раздеваться. Ребенок, улучив минуту, ловит материнскую грудь. Девушка на ходу сбрасывает маки и, торопясь натягивает на голые ляжки европейское платье. Дешевый американский ситец засален на груди, животе и бедрах. Платье модное, с короткими рукавами и вырезом на шее.
Не успел сесть – увидел на «постели» (шкура взрослого оленя) - вошь. Стал жечь вошь спичкой. Вся яранга заметила это. Оханье, крик. Кор переводит: «Ты и так в очках, а теперь совсем ослепнешь».
Поджечь вошь - ослепнешь. Вошь надо съесть.
Принесли пудовую глыбу мерзлого мяса. Это «копальхен» – сырое оленье, моржовое, нерпичье, или китовое. Девушка в европейском старалась «пекулем» (чукотской тяпкой) настрогать «копальхен». Мясо тает и скользит из рук. Платье мешает зажать кусок коленками. Застыдившись неловкости, девушка вздернула подол и завязала узлом над грудями, зажала моржатину в колени и стала быстро настругивать тонкие ломти. Старый чукча положил первые куски на специальную доску и начал есть. Жир с его губ плыл на шею и затекал в пупок. Щепоткой мха, обмакнутого в деревянную кадушку, он аккуратно обтер лицо, шею и грудь. Обмакнув вторично, этим же мхом он протер доску из-под мяса. Дерево заблестело, как лакированное. На него положили для нас мелко нарезанные куски.
Кадушка называется «ачульхин». Это их ночной горшок. Мочей дубят кожу, лечатся, умываются. Мочиться на оленьи шкуры не принято. Старик чукча поясняет:
– Не надо пачкать! и, стянув меховые штаны с бедер к коленям, садится при нас на ачульхин.
Есть трудно. Жду. Кор энергично обгладывает кость. Старик сидит на ачульхине, обиженный моим плохим аппетитом, и усиленно угощает.
Тяну время. Достаю носовой платок. Сморкаюсь. Тотчас же предупредительный окрик:
– Не надо пачкать!
Старик, сильно обеспокоенный, соскакивает с ачульхина, подтягивает штаны и жестами показывает более практичный способ сморкания.
Обед продолжается. Я не могу есть. Испражнившийся старик с удвоенной любезностью тычет мне копальхен. «Как так? 9 часов не слезал с нарты, а в рот – ни куска». Затем извлекает откуда-то завалявшийся ржаной сухарь, обмакивает в горячую воду и начинает жевать. Это ему трудно делать. У чукотских стариков из ослабевших десен зубы выпадают раньше, чем успеют сгнить. Он жует, пока кипятится чай, потом выплевывает разжеванную массу на ладонь и протягивает мне. Этим оказывают гостю самое большое уважение. Машинально я взял. Кор, все время молчавший, впервые закричал по-русски куда-то в пространство:
– Съешьте, съешьте, ради бога, мы будем еще у них просить собак.
Я изобразил улыбку, оскалив зубы, как мальчик с пасты «Хлородонт», сжал кулак и, имитируя, стал неестественно часто подносить его ко рту. Липкая грязь выдавилась между пальцев. Рот не стягивался от улыбки. Зубы ударились о кружку с горячим чаем. Испачканная рука схватила испачканный платок. Меня стошнило... на шкуры.
– Не надо пачкать, – сказал Кор. Доел мясо и вытер руки о кухлянку.


В яранге. Фотография А.С. Форштейна. 1929 г.

4. Одиннадцатый сифилитик

В полутораметровых ямах, выложенных моржовыми черепами и закрытых тазовыми костями, бережется «копальхен». Но бывают там и вещи повкуснее: например оленьи кишки, нарезанные на тонкие кусочки и поджаренные на костре. Самое же вкусное – это полупереваренный мох, извлеченный из желудка убитого оленя ("рырькарыль"). Нет ничего лучше на свете, как после мха съесть 3—4 гриба-мухомора, запить их мочей и захмелеть. Гриб-мухомор крепче сорокаградусной. Гриб-мухомор все реже попадается в тундре.
А если за ярангой ветер гуляет, чукчи сядут жевать табак-лемешину. Нижняя губа у чукчи всегда отвисшая – за ней хранится табак. Когда на зубах появится горькая оскомина, табак закладывается за ухо.
Чукотская ночь велика, ветер неистов, ээк (светильник) полон жиру. Табак, еще сырой, снимает с уха рука соседа. Черные чесоточные пальцы сдавливают комочек и он переходит на новые челюсти. До новой оскомины. И снова за ухо. И снова рука соседа. Круг из одиннадцати ртов. Слюна тягучая, зеленая. 352 мелких, сточенных, как напильником, зуба. Крошево протерто тонко, как хрен.
В 10 ртов коллектива вносит свой скромный вклад одиннадцатый сифилитик.

5. Личные вещи

Старый чукча – хозяин яранги. Седые волосы, как у песца, впадают в голубизну. За последние дни он что-то много хлопочет. Сегодня, например, почистил винчестер, поправил нарту, съездил к соседу, зарезал на мясо оленя и пересмотрел все свои личные вещи.
Возможный разговор между ним и сыном:
– Папаша, никак ты собираешься?
– Да, сынок, пора ехать в загробный мир.
– В загробный? Ну, счастливо! Кланяйся нашим. Передай братишке, что в этом году кит приходил только два раза.
Вечером в яранге старика собираются все близкие. Мужчины рассаживаются рядом с ним по старшинству. Торжественный вечер открывается воспоминаниями. Начинает старик. Много понабралось у него за шестидесятилетнюю жизнь. Много съедается копальхен и пьется чаю гостями. Сам хозяин потерял счет чашкам. Последнюю он не допивает и передает своему заместителю (старшему сыну) со словами: «Допьешь за меня». Поднимается, просматривает в последний раз все свои личные вещи, прощается с родными и друзьями (те наказывают с ним приветы умершим), одевает на шею ременную петлю и садится у входной стены. Гости, сидящие по обе стороны, берутся за концы ремня и медленно тянут до тех пор, пока старик не «уедет».
Смерти нет. Есть только переход из мира реального в мир загробный.
– А где загробный?
– Кхо (не знаю).
В яранге покойник. Обугленными головешками бьют по спине посетителей. Если не бить, в ярангу проберется злой дух с новым несчастьем.
Ремнем крепко привязан труп к нарте. Винчестер покойного, чашка, трубка, бусы, зеркало, игрушки уезжают на кладбище предков.
Пять лет назад:
Ремень режут по числу провожающих и раздают как амулет. Собак убивают. В яму падают труп, собаки, нарты и все личные вещи.
Но вещи стали воровать.
Три года назад:
Ремень режут по числу провожающих и раздают как амулет. Собаки возвращаются домой. В яму падают труп, нарты и все личные вещи в поломанном виде.
Но вещи дороги. Живым вещей жалко.
В 1927 году:
Ремень неразрезанным остается на нартах. Собаки с пустыми нартами возвращаются домой. В яму падает труп и несколько сломанных вещей. Винчестер и чашка остаются дома, их даже не возят.
Умершего месяц нельзя регистрировать в Загсе. Грешно.


Разделка моржей. Фотография А.С. Форштейна. 1929 г.

6. Алтарь и педтехникум

Чтоб получить жену, надо жить в яранге невесты года два на правах работника. Калым нужно отработать. Но проходит два года... и... жениху... отказывают в невесте. В 1927 году три таких случая. Обиженные женихи научились подавать иски в райревком.
Целых три года работает жених Ярок у отца невесты, очукотившегося норвежца Олсена, но невесты не получает. Тогда Ярок с невестой Мэри уезжают тайком в Уэлен и... регистрируются там в только что открывшемся Загсе.
Или:
Старый самагир Спиридонов, первый богач по Анадырю, искал для дочери подходящего мужа. Пришел бедный охотник с предложением отработать невесту. Охотник был меткий стрелок. Старик поломался, но работника взял. Случилось неслыханное: дочь помянула какие-то новые законы. Отец помянул плетку. В ту же ночь дочь бежала.
В этом году тов. Спиридонова кончает Хабаровский педтехникум. Весной 1929 она возвратится к своему племени – самагирам, чтобы рассказать подробнее про новые законы.
Еропольская школа (800 верст от Берингова моря) в бывшей миссионерской церковке. Квартира учителя – алтарь. В щели видна соседняя яранга.
Чернила замерзают, но учитель ухитряется три года писать письма в Камчатское окроно, чтоб утеплили школу. Три года нет ответа.
Три года учитель в оленьей дохе и малахае вынужден согреваться только жаром своих просьб.
В с. Марково полуразвалившаяся хибарка представляет одновременно школу, избу-читальню и клуб. Когда в ней учитель Ковалевский собирает детей – она школа. В шкафу старые журналы, прошлогодние газеты и театральные пьесы. Клубом ее делает досчатая эстрада. Ковалевский, вынужденный за долгие годы полярного шкрабства вместо книг перечитать пьесы из шкафа, клянется, что среди них нет ни одной, которую можно было бы поставить на марковской сцене. Это, вероятно, самая особенная сцена в Союзе. На ней могут поместиться только три человека. Чтобы она оправдывала свое назначение, периодически, в ударном порядке, создаются драматурги. Обычно из членов ревкома. Член ревкома бывает актером, машинисткой, судьей, акушером, зоотехником, художником.
Между прочим, член ревкома и учитель – одно и то же лицо. Декорации существуют в мечтах. Актера от зрителя отличает только грим: щеки румянятся свежей оленьей кровью и припудриваются госторговской мукой.

7. Ребенок родился

Еще за сто шагов было слышно - в юрте смеялись. Это был оглушающий взрывами животный смех. Он заразил и нас вошедших. Он вспыхивал, как бензин. Хохочущий Кор спрашивает, в чем дело. Его никто не слушает. Нас никто не замечает. Полутемная яранга набита людьми.
Сквозь смех доносится стон. Молодая женщина корчится в углу и воет. Смеются именно над этой женщиной.
Она рожает. Разве можно кричать, когда рожаешь? Родовые крики – позор для роженицы. Позор для всей семьи. Чукчи собрались сейчас, чтобы высмеять этот позор.
Ребенок родился. Ветер – первая акушерка, прощупывает теплое и дряблое тельце. Забежавшая собака лижет его. В углу, расцвеченном бусами и кусочками оленьей закопченной кожи, – большой барабан. Отец садится и бьет в него. Глухой звук. Отец подпевает. Голос, как барабан. Удары и пение все чаще, громче, настойчивее. Нужное состояние аффекта достигнуто: чукча падает, бьется в судорогах, катается и истерично кричит.
По всем признакам молитва благодарности за новорожденного дошла до великого духа. Мать, еще не оправившаяся от физической слабости, роняет счастливые слезы. А ребенок? Ребенок давно закатился в плаче. Перед ребенком вешается косточка и гости называют прозвища – прозвища неожиданные: «ворона», «камень», «детородный член», «женские груди» и т. д. На каком из прозвищ потянется к косточке, или она пошевелится от сотрясения, такое за ним и останется.
Никто не любит детей трогательнее чукчи. Детям все позволяется. Детей никогда не бьют. Если ребенок испачкается, мать заботливо его оближет или оботрет мохом, смоченным в моче.
Забеременевшая мать хотела иметь девочку. Поехали к предсказателю. Шаман долго и страстно шептал, как суфлер. Наконец сказал: «родится девочка». В шаманской яранге прибавилась шкурка голубого песца.
Подошел срок. У матери родился мальчик. Обиженные родители – объясняться к шаману. Отец на всякий случай помянул по-русски его родителей. Шаман за справкой к великому духу. Оказалось, действительно, недоразумение. Виной – дурной глаз. «Но не нужно волноваться, дух подтверждает, что это все-таки девочка».
И мальчика стали воспитывать, как девочку. Его одевали по-женски: в косы заплетали пуговицы и тряпочки. «Девочка» делал всю женскую работу: грел и разливал чай, заправлял ээк, рубил «копальхен», не выпускал из рук иглы с тонкой оленьей жилой. Произошла феминизация.
«Девочке» сейчас 25—26 лет. Живет он в селении Меткулен, где его и встретил Кор в апреле 1927 года.
Прим. авт.: Коекчучи – эфеминизированные мужчины - нередкое явление у палеазиатов (чукоч, алеутов и др.) и у некоторых северо-американских племен. Коекчучи не чуждались и самых грубых видов гомосексуализма (педерастии). Из доклада С. Урсыновича в О-ве изучения Сибири, Урала и Д. В.


Пьют чай. Фотография А.С. Форштейна. 1929 г.

8. Олень родился

Олень родился в морозный день. Никто так не прижимается к матери, как олений теленок. Он дрожит. Через час к стаду приходят чукчи. Теленок больше не дрожит. Он мерзлый трупик.
Сколько олених в сорокаградусную ночь оплакивают своих детей!
А вот день на 10° ниже. После него жизнерадостный длинноногий телок встречает уже двадцать третью ночь. Но на двадцать четвертую его закалывают. Шкура домесячника, «выпороток», понадобилась на одежду тому двуногому домесячнику, который родился в яранге.
Вырастает олень. Но все равно «от своего лассо не уйдешь» - как говорят люди. Чаата (лассо) душит туго. «Камасы» шкуру с ног оленя сдерет, и оденет на свои ноги тот, кто вырос настолько, что может ходить на охоту.
Бывает – нападет волк. Два волка могут зарезать сто оленей, но съесть у них одни только языки. Вообще врагов больше, чем мха. Например рысь. До 1916 года в помине не было. Теперь тьма. Принесло на льдинах с Аляски. От Аляски до мыса Дежнева 70 миль.
Весенние рога молодого оленя, налитые кровавым студнем, – первое лакомство. Рога, не срезанные чукчей-гастрономом, быстро твердеют, разветвляются и тяжелеют. Нелегко носить двухпудовые рога. При быстром беге олень кладет их на спину, совсем горизонтально. По этой посадке узнается туземцем хороший бегун. Некуда скрыться такому оленю. Чаата не ошибется и не потеряет его в самом большом и самом диком стаде. Еще не успеет опомниться олень, как подбежит молодой чукча, свалит его с размаха, схватит за задние ноги и ловко отгрызет ему одно яйцо.
Олень выхолощен. Он пойдет в упряжку. Яйцо тут же съедается наиболее старейшим и уважаемым из чукчей.
Можно помириться с перманентной голодовкой и по нескольку дней не видеть ягеля; можно согласиться ходить зиму и лето в упряжке, но нельзя вытерпеть свищей. Свищи истощают чукотского оленя – он мучается, изводится и подыхает. Кожа такого оленя – сплошной невод, она теряет все свои качества.
Единственное спасение выделять и лечить свищевых оленей. У чукчей ветеринары – дети. Они ловят зараженного оленя, валят его и веселой гурьбой начинают производить операцию. Личинок выдавливают из свищей руками и зубами и съедают тут же. Кругом громкий смех. Свищи, по-видимому, настолько вкусны, что за день один ребенок съедает их до ста штук*1. Часто и взрослые, не вытерпев искуса, присоединяются к ребятам.
В 1891 году аляскинские американцы купили у нас 10 оленей. В 1926 году на Аляске оленей стало уже 350 000 голов.
В 1926 году в Чукотско-анадырском крае было 700 000 оленей. Если мы не приступим к аляскинским формам культурного рационального оленеводства, то через двадцать-тридцать лет у нас останется 10 оленей.

9. Пух в паху

«Столица» Чукотки – селение Уэлен (44 яранги). По всей Камчатке пока допустим только один вид средств передвижения – собаки.
Собачья упряжка из 8 - 10 хороших собак стоит 3 000 рублей.
Из докладной записки Комитету Севера:
«На Камчатке 35 000 собак. На их питание расходуется в год 10 500 000 штук красной рыбы по 15 коп. на 1 575 000 рублей. Красная же рыба является для СССР валютой и на заграничном рынке она может быть реализована на сумму более двух миллионов рублей.
Поэтому предлагается впредь до введения более усовершенствованных транспортных средств (вплоть до аэросаней и аэропланов) вырабатывать и распространять более дешевый и компактный корм для собак. Таковым кормом могут являться мясо и жир кита, моржа, лахтака и нерпы в соединении с продуктами выработки злаков (например ячменя, ржи, пшеницы). Выработанные из них галеты благодаря своей портативности могут быть взяты в дорогу на один месяц; юколы же из красной рыбы можно взять не больше чем на 16 дней (при нормальном корме собаки – одна юкола – один фунт в день).
В Усть-Камчатске теперь работает советский консервный завод. Он много выбрасывает ненужных ему рыбных отбросов. Необходимо при этом заводе построить подсобный утилизационный завод по выработке собачьих галет. Продажная цена галеты не должна превышать 7 коп. При умелом сбыте продажа галет может быть доведена до 10 000 000 штук».
Отдувались кузнечными мехами собачьи бока. Оленная дорога прямая, как перепиленная. А собачья – топографически похожа на температурный листок. Делать эту дорожную кривую – благодарнейшая способность собачьего поезда. Углы поворотов острее моржового клыка. Не будь их – тундровый путь убаюкал бы ездока, он заснул бы, а собаки к яранге подвезли бы хорошо привязанный и еще лучше промороженный труп.
Десятимесячная зима; в одном удовольствие – ездить к соседям в гости. Друг друга знают хорошо, как в общежитии. Ближайший сосед в 300—400 верстах. Застанет гололедица – дорога растянется на недели. Ветер отшлифует до бритвенной остроты ледяные торосы. Торосы изрежут собачьи лапы. На снегу длиннейший в мире кровавый дактилоскопический отпечаток. От потери крови собаки подыхают на ходу. Выживших усиленно откармливают. В голодный год кормят сначала собак, потом людей. Собака дороже оленя. Хорошая собака стоит 7 - 8 песцов.
Социальное подразделение: «сильнособацные» и «слабособацные». Однако у тех и у других мелкие и больные собаки.
Из-за отсутствия всякого ухода, мора, бескормицы и скрещивания с другими породами собака катастрофически вырождается. Настоящая чукотская собака – самая сильная и быстроходная из всех северных. Отличительный признак от южной камчатской собаки – толстый слой пуха в паху, предохраняющий от самых жестоких холодов. Нужно сохранить эту чистую породу.
Суки в упряжке не ходят.
Вожак – это умный и обязательно холощеный пес. Сколько раз в пургу, без дороги, без полдневного отдыха он уносил хозяина от стаи напавших волков и отыскивал ярангу.
Но к хозяину приходит шаман и говорит:
– Великий дух требует себе вожака.
Формальности препроводительного акта выполняются незамедлительно: отстругивается шест и остро затесывается конец. Вожак, знающий, как никто, каждое движение своего хозяина, покорно подходит на знакомую кличку. Вожак насаживается хозяином на этот шест. Собака хрипит, захлебывается кровью, конвульсирует в агонии и умирает, не спуская с человека своих удивленных глаз.


Отрубленные головы моржей. Фотография А.С. Форштейна

10. В бинокль на нерпу

Без винчестера зверя не убьешь. Еще и посейчас на Чукотку наезжают тайком «люди с больших железных лодок» – люди с Аляски, и продают людям винчестера за такой столбик песцовых шкурок, какой уложится от земли до мушки ружья, поставленного вертикально. Кроме винчестеров, от этих же людей и бинокли, и патефон, дружащий с шаманским бубном в одной из яранг, и, наконец, умение вырабатывать из муки и сахара «шальную воду». Хорошо шаманить под фокстрот, но совсем плохо охотиться без бинокля. Старый камчадал не без основания объяснял:
– Отчего народ хуже видеть стал? Оттого, что все больше имеет дело с мелкими вещами; оттого, что к каждой мелкой вещи приглядываться надо близко. То ли затвор разобрать, то ли звонкую монету сосчитать, то ли на часы посмотреть. А который помоложе – все норовит бумажки из ревкома читать.
На берегу сидят чукчи и смотрят в новенькие последней конструкции полевые бинокли. Льдины скрипят, как колеса. Льдины идут со скоростью 3 километров в час. Лед в разрезе похож на яблочную пастилу. Чем заносчивей море, тем спокойней глупая собачья морда нерпы, вылезающей на скалу или сухой берег в час прилива. Но нет тогда никого беззащитней и неуклюжей этих животных. С ними поступают по-полисменски – их бьют дубинкой по голове.
Когда же у моря день отдыха, а солнечный снег ломит глаза, тогда нерпичья молодежь, квакая по-лягушачьи, вылезает на лед, а отцы выставляют дозорных. Если дозорного убить наповал так, чтобы не вскрикнул, остальные не спрячутся от выстрела.
За каждую шкуру нерпы фактория платит 4 рубля. Но туземцы нерпу бьют нехотя, и замороженную вместе со шкурой рубят на куски для корма собак.
Нерпа – хищник, пожирающий множество лососевых (красную рыбу, кету, горбушу). Анадырская рыба – золото, которое еще никто не удосужился подобрать. Устье Анадыря кишит белоснежными белухами, доходящими весом до 70 пудов. Этот промысел еще совершенно не налажен. Каждая белуха может дать: 1) мясо, заменяющее дорогой собачий корм из рыбы лососевой породы; 2) высокоценный жир, который может быть использован при закалке стали, 3) чрезвычайно прочную шкуру.
Много нерп перебил чукча, много зверей уничтожил. Оставался один неистребленный. И перевел чукча винчестер с волка на последнего зверя – на «белого начальника». Пять лет тому назад позорно бежала выметенная туземцами банда полковника Шевчукаса.
Чукча Франк, первый из тех, кто кроме капкана видел еще Москву. Франк первый чукча, рассказавший со съездовской трибуны 4-го Всесоюзного съезда советов о нуждах своего народа.
Чукча Тевлянто сбежал от деда шамана. Анадырский ревком помог ему добраться до Ленинграда. Сейчас Тевлянто кончает рабфак северо-восточных народностей.
...Лагеркомы – лагерные исполнительные комитеты, – туземные, низовые сельские органы. Селение Редькино в полутора часах езды от мыса Беринга. Председатель редькинского лагеркома чукча Винтувья – бывший шаман.
– Великий дух ничего не дает, а касторка (Госторг) дает чай, сахар, патроны.
Влияние «служителей культа» суживается влиянием «служителей культбазы».
Кооператив чукчи называют «своя торговля». Вместо Свенсона, Гудзона-Бей и др. аляскинских пиявок, сосавших туземцев до 1924 года, создана для своих «своя торговля». Капитал 20 000 р.
В бухте Лаврентия – первая чукотская культбаза. В августе этого года на п/х «Астрахань» туда уехали: школа (два здания), ветеринарный пункт, газокамера для оленей, метеорологическая и радиостанция, больница, клуб, кино и обслуживающий персонал. Школа-интернат на 50 чукотских школьников.
В школьных тетрадках непослушные пальцы осторожно выводят:
Культ-ба-за.
Боль-ни-ца.
Ки-но.
Tags: Волков-Ланнит Чукотка Лаврентия Арктика
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 2 comments